Почему мы используем феминитивы

Ассоциация феминистской терапии

Это текст о том, почему Ассоциация Феминистской Терапии использует в своих публикациях феминитивы, т. е. имена существительные женского рода, в большинстве случаев обозначающие профессию или род занятий, – такие как "психологиня / психологесса", "психотерапевтка", "клиентка" и др. Практика феминитивов часто вызывает непонимание, неприятие и даже отторжение, поэтому нередко обсуждается публично. Феминистки не раз озвучивали свои аргументы в пользу этой практики (см., например, здесь). Поэтому мы не будем останавливаться на аргументах из сферы лингвистики, – например, говорить о том, что слова «санитарка», «доярка», «уборщица» и даже «техничка» (и прочие обозначения низкооплачиваемых позиций) никому «не режут слух», – в отличие от «авторки», «профессорки», «хирургини» и «психологини». И о том, что грамматический мужской род отнюдь не выполняет функций «общего рода» в обозначении профессий. Мужской род это мужской род, и обозначает он мужчин. Если полагаете иначе, то возьмите слова «сиделка», «няня», «судомойка», «домработница» (и прочие обозначения непрестижных позиций), образуйте от них форму мужского рода и употребляйте в быту в качестве «общего». Подобные аргументы звучали многократно; с лингвистической стороной вопроса вы можете ознакомиться, например, здесь. Доводы, которые прозвучат в этом тексте, тоже приводились не раз, но их не будет лишним повторить. Эти доводы мы представим через примеры из области психологии и гендерных исследований.

Пример 1 – о стихийной практике

В одном из материалов «Хрестоматии феминистских текстов» (ред. Е. Здравомыслова, А. Темкина, СПб., 2000) сообщается об известном американском исследовании 70-х гг., продемонстрировавшем, что в общественном сознании понятия «человек» и «мужчина» практически синонимичны, в то время как психологические качества, расцениваемые как женские, являются социально нежелательными. Это исследование феминистская терапевтка Лора Браун относит к «концептуальным истокам» феминистской психотерапии (перевод текста Л. Браун на русский язык в данный момент готовится Ассоциация Феминистской Терапии). В «Хрестоматии феминистских текстов» об этом исследовании говорится так: «Лучше всего различие в понимании сущности женщины… в отличие от понимания сущности взрослого человека… как такового представлено в работе Бровермана и др. (Broverman, Vogel, Broverman, Clarson, Rosenkrantz, 1972)» (с. 179). Имя, во всех источниках открывающее список авторок и авторов этого исследования – это Инге Броверман; вот ее профиль на сайте «Psychology's Feminist Voices». Но в «Хрестоматии феминистских текстов» Инге превратилась в респектабельного «Бровермана». Почему? Потому что редакторки решили поставить первой фамилию ее мужа, также участвовавшего в исследовании, или просто потому что ученый – это мужчина по умолчанию? Лингвистическое гримирование женщин-исследовательниц под мужчин – не досадная случайность, а традиция. Вот отрывок из другого описания того же исследования: «И. Броверман с коллегами изучил описания мужчин и женщин, данные клиническими практиками, психиатрами и социальными работниками» (фрагмент книги Е. П. Ильина «Половые и гендерные стереотипы»). Такой же “маскулинитив” представлен в переводной (с английского) книге П. Янг-Айзендрат “Ведьмы и герои: Феминистский подход к юнгианской психотерапии семейных пар” (М., 2017): “согласно исследованиям Бровермана и его коллег...” (с. 41). Мораль этих примеров не в «разоблачении», не в уличении редакторок, авторов и переводчиков, а в демонстрации того, как работает патриархатный дискурс. Нейтральное равно мужское, немаркированное равно мужское. Никто не интерпретирует «Бровермана» как вакуумического «просто-человека». По умолчанию «Броверман» идентифицируется как мужчина (вспомните ли вы хотя бы один зеркальный пример?). И даже критический контекст – публикация феминистских текстов – не способен противостоять патриархатной фокусировке.

Пример 2 – о рефлексии

Этот пример демонстрирует другой аспект – а именно то, что может происходить в случае, если критический контекст все-таки оказывает влияние. В статье С. Ушакина из книги «Введение в гендерные исследования» (Харьков, 2001) имеется рефлексивный пассаж о трудностях перевода на русский язык терминов философини Шейлы Бенхабиб. Это термины: «Другой вообще» – универсализированная мужская фигура, – и «Другой в частности» – альтернатива этой универсальной фигуре. С. Ушакин сетует на сложность перевода последнего термина. Приведем эту цитату полностью: «Безусловно, перевод на русский язык терминов, используемых Бенхабиб, представляет определенную – т. е. и философскую, и семантическую – трудность. Трудность, связанную с определением грамматического рода «Другого вообще» и «Другого в частности». Стоит ли следовать сложившейся практике и предписывать мужской род любому субъекту, чей род/пол не очевиден? Или имеет смысл выстраивать новую дихотомию, в которой «Другому вообще» будет противостоять «Другая в частности»? В ответ на мой вопрос об этом Шейла Бенхабиб предложила использовать, как она выразилась, «нейтральный род» при переводе на русский «Другого в частности», хотя, как отметила философ, в подобной позиции действительно «чаще всего оказываются именно женщины», и именно для женщин «наиболее типично» мышление в данных терминах. Несмотря на всю свою философскую привлекательность, на мой взгляд, «Другое в частности» вряд ли смогло бы стать выходом из данного лингвистико-эпистемологического тупика. Именно поэтому здесь и далее при переводе я использовал «Другого в частности», понимая всю условность его мужского рода. – Прим. автора» (с. 142). Можно только предполагать, почему авторка «предложила использовать нейтральный род», при том что ее тексты – критика подобных претензий на нейтральность. Можно только предполагать, почему автор статьи оценил ситуацию как непреодолимый «лингвистико-эпистемологический тупик». Но картина наглядна – даже анализ и понимание ситуации не помешали «предписать мужской род любому субъекту».
Подобные примеры можно приводить бесконечно. Ситуация «нейтральное = мужское» может быть просто невидимой, как в первом примере. Или, как во втором примере, видимой вполне ясно, – но тогда констатируется «тупик», и всё остается по-прежнему. «Тупик» – это, например, охранение чистоты языка (когда «психологиня» режет глаз и слух, а «балерина» услаждает), или «косность широких масс», или «инертность науки», или «женщинам самим нравится», или «феминистки преувеличивают», или еще какие-нибудь фатальные лингвистико-эпистемологические препоны. Патриархатный дискурс непрестанно создает подобные тупики и барьеры. Линда Нохлин написала об этом знаменитую статью «Почему не было великих художниц?» (можно добавить: психологинь, врачинь, нобелевских лауреаток), рассказав, как общество создает препоны карьере женщины. Если же художницы, психологини и философини преодолевают эти препоны, то множество общественных механизмов и структур – включая такую структуру как язык – стараются стереть их со страниц прошлого и настоящего, превращая в «других вообще».
 
Поэтому мы – Ассоциация Феминистской Терапии – используем феминитивы, – чтобы выйти наконец из этих эпистемологических и политических «тупиков». Чтобы подчеркнуть важность вклада женщин-исследовательниц в современный научный, в том числе психологический, дискурс – вклад, подобный новаторской работе Инге Броверман. Феминитивы представляются нам важной практикой также потому, что феминистские психологини – это, за редким исключением, женщины. Они отдали много сил борьбе за дестигматизацию и депатологизацию женского, за возможность изучать актуальные для женщин проблемы и за место женщин в академическом мире. В этой связи употребление феминитивов - то есть подчеркивание как идентичности, так и политических убеждений и специфики работы феминистских психологинь - представляется нам политически и этически не просто уместной, но адекватной нашим принципам практикой.